"Мне казалось, что этот мир не для меня": откровения взрослого ребенка алкоголиков из Томска

Взрослые дети алкоголиков (ВДА) –  люди, чье детство прошло в семье с зависимым родителем. Это не диагноз, а набор характерных черт и моделей поведения, сформированных под влиянием травмы. Как правило, такие люди испытывают острое недоверие к окружающим, тревожность, иррациональное чувство вины и стремление контролировать других.

23-летняя томичка Екатерина рассказала "Вестям-Томск", что значит быть одним из ВДА, как жизнь с зависимым членом семьи влияет на психику ребенка и поведение во взрослом возрасте.

Мне казалось, что у меня два разных отца

Я выросла в маленьком поселке, где алкоголизм – извращенное понятие нормы. Соседи, родители моих одноклассников и даже учителя выпивали на постоянной основе и не скрывали этого, часто опускаясь на самое дно. 

На этом фоне моя семья выгодно выделялась: большая квартира, стабильная работа и хороший заработок. Папа с утра до вечера работал тяжелым физическим трудом, мама на несколько дней уезжала в другой населенный пункт. Из‑за плотного графика именно отец взял на себя заботу обо мне и о бытовых делах. Но за благополучием скрывалась правда – мой отец болен алкоголизмом.

Он не был похож на тех алкоголиков, которых я видела вокруг. Папа не выпивал каждый день, не устраивал шумные посиделки и не проявлял агрессию. Но в один момент в его голове что-то "щелкало" и он уходил в запой. Сейчас я понимаю, что он был в глубокой депрессии, предрасположенность к которой передалась и мне.

Во время запоев папа словно отключался от мира. Глушил алкоголь до состояния овоща, игнорируя все вокруг. Любые попытки растормошить его ломались о пустой взгляд в никуда. Сначала такие эпизоды случались раз в два года и длились неделю, со временем запои становились все чаще и продолжительнее. Полтора года назад один из них стал последним.

Когда он пил, мне казалось, что у меня два разных отца. Трезвого я называла "папа" – и безумно любила. Он был для меня примером, опорой, человеком, которым я восхищалась. Пьяного я называла просто "он" или по имени‑отчеству – "Николай Александрович". Этого человека я ненавидела и презирала, он словно забирал у меня папу.

Мое "знакомство" с Николаем Александровичем произошло лет в 5. Тогда папин алкоголизм еще не дошел до запойного, и мне даже было весело. Вместо готовки противного супа он жарил пельмени, много шутил и разрешал смотреть телевизор допоздна. Но с каждым годом веселья было все меньше, и я понимала, что это не нормально. 

Страх, стыд, вина и молчание

Переломный момент случился в мои 12 лет. В один августовский день папа должен был отвезти меня в соседний город к родственникам, но вернулся с работы пьяный. Я не знала, что делать, но как истинная папина дочка вместо звонка маме решила дождаться его объяснения. Когда он проспался, я, рыдая, первый и последний раз попросила не пить. Он пообещал, что больше не будет, попросил никому не рассказывать. И, конечно, соврал.

В тот день папа все же отвез меня к родственникам. А на обратном пути выпил еще и попал в аварию. Несколько часов мы не знали, что произошло и жив ли он вообще. А я рыдала от страха, вины и стыда, но так никому и не рассказала. 

Тогда Николай Александрович отделался относительно легко – сотрясение мозга, сломанная нога и лишение прав на 2 года. Все решили, что он выпил уже после того, как отвез меня, ведь никто и представить не мог, что он сядет пьяный за руль со своей единственной дочерью. А я продолжала молчать. Эту историю я не обсуждала даже с самим отцом, затолкав как можно глубже в свой мозг.

Его аварию я восприняла как свою ошибку – не поняла, насколько все серьезно, не предотвратила, поверила. С тех пор я старалась контролировать все. Занималась домом, чтобы отец больше отдыхал, молчала о своих проблемах, чтобы не расстраивать, анализировала его настроение, чтобы предугадать следующий приступ.

За контролем скрывался страх за него. Я отработала алгоритм действий, как себя вести. Когда оставалась с папой одна во время запоя, то периодически проверяла, дышит ли он. Ходила с ним курить, чтобы он не поджег квартиру и себя. Безумно хотела сбежать из дома, но в панике возвращалась обратно через 10 минут. В голове постоянно стучала мысль: "А вдруг он умрет?".

Этот мир не для меня

Именно тогда во мне родилось то, что уничтожает изнутри многие годы – привычки врать, замалчивать, брать ответственность и винить себя. Вместе с этим росли неуверенность в себе и недоверие к людям. Ведь если самый близкий и любимый человек из раза в раз предает, выбирает водку вместо тебя, то ты не достойна любви, а предать может каждый.

Мне начало казаться, что этот мир не для меня. Что я какая-то сломанная и неправильная. Проявлялось это по-разному: у тебя словно ничего не получается, ты не можешь делать то, что хочешь, у тебя нет энергии, ты легко перегораешь. Все твои ресурсы уходят на то, чтобы просто не сойти с ума и делать вид, что все в порядке.  

Психологи объясняют, что травма взрослых детей алкоголиков выражаются по-разному. Кто-то боится пьяных людей, кто-то спивается сам, кто-то уходит в агрессию. Мой мозг начал защищаться с помощью лжи, черного юмора и глупой бравады. 

Папин алкоголизм стал для меня поводом для шуток, а взваленная ответственность – поводом для гордости, ведь я такая взрослая, что могу присматривать за семьей, домом и самой собой. Но за всем этим копились боль и обида на то, что я трачу всю себя для спасения того, кто не хочет, чтобы его спасли. 

Я до сих пор "отсчитываю" свои подростковые годы по вещам, которые он сделал пьяный. Мои 12 лет – это его первая авария. 13 – мы с классом идем на экскурсию, а папа пьяный лежит на дороге. Я бессмысленно пытаюсь сделать вид, что не знаю его, и игнорирую жалость во взгляде самой уважаемой мною учительницы. 14 лет – он чуть не умирает в пожаре от не потушенной сигареты. 15 – вторая авария, в которой он разбил новую машину и сломал пару ребер. 16 лет – я больше не выкидываю отобранную у него водку, а пью сама.

Помню, что когда начинала пить, чувствовала страх, презрение и саморазрушительное чувство свободы. Тогда же пришли мысли о том, что от судьбы не убежишь, и когда-нибудь я окажусь на месте отца: на диване с бутылкой водки и пустым взглядом. 

Сейчас, в 23 года, я периодически выпиваю и чаще всего оказываюсь именно в таком состоянии. 

Я думала, что отпустит

После первой аварии запои стали чаще и продолжительнее. Отцовский алкоголизм в целом был табу. Пока он был трезвый, я и мама старались не поднимать эту тему, чтобы не "спровоцировать", а с пьяным разговаривать было бессмысленно.

Сам папа редкие попытки обсудить ситуацию пресекал на корню. Иногда с юмором, будто речь шла о чем‑то незначительном, иногда злился. Но я знаю, что он понимал, какую боль приносит своей семье и что когда-нибудь его это убьет. 

В 18 лет я переехала в Томск и надеялась, что страх уйдет. Но через пару недель Николай Александрович опять запил, и меня парализовало. Мысль "А если он умрет?" преследовала везде: на парах, при знакомстве с новыми людьми, перед сном.

Я, как в подростковые годы, бежала домой — якобы ради мамы, но на самом деле чтобы вытащить отца из запоя. Сначала это помогало, и он бросал пить на несколько месяцев. Потом лишь делал вид, что бросил, — и начинал после моего отъезда. В последний раз он даже не дождался, когда я уеду. И, честно говоря, я рада: если бы он умер, пока я была далеко, я бы просто сошла с ума.

Ему было всего 50 лет. Причина смерти – острое отравление этиловым спиртом, 5.7 промилле этанола в крови. Я последний человек, который видел его живым, и тот, кто обнаружил тело. 

На похоронах я много шутила через слезы, напевала любимые им песни "Сектора Газа" и говорила его пьющим друзья, что их ждет то же самое. На поминках все говорили о том, каким он был хорошим человеком, а я все думала о том, что он предал и бросил нас с мамой ради алкоголя.

Есть ли у этого конец?

Я хочу верить, что да. Моя история относительно легкая – в ней нет насилия, и на опыте своих знакомых я знаю, что бывает хуже. Но это тяжело также, как преодоление любой другой травмы. 

Сейчас мне гораздо легче. Понимаю: его зависимость была болезнью, а не выбором в чистом виде. Это не отменяет того, что мы с мамой остались один на один с последствиями, но я научилась отделять любовь к отцу от боли, которую он причинил. Я больше не та испуганная девушка, которая бежала спасать семью, оставляя позади свою жизнь. И это, пожалуй, самый важный шаг.